Случайное изображение

DSC_7230

Щедровицкий Г. П. "Я всегда был идеалистом..." (фрагменты)

Страница для печати

Из размышлений

Георгия Петровича Щедровицкого



«Историческая справка» из проекта. Вместо предисловия

Зачем и для кого нужно писать историю Колледжа?
Первый и понятный ответ – чтобы объяснять, что такое Колледж, абитуриентам и их родителям. (Для этого, собственно, в 2004 году 5 одиннадцатиклассниц решили создать проект. Так родился Проект «История “Проектного колледжа”».)
Но тогда – нужна ли история их школы ученикам? выпускникам? учителям?
С первым составом Проекта мы достаточно много обсуждали этот вопрос. Убедительного – хотя бы для себя – ответа не нашли.
А уже ближе к выпуску, в одном из наших разговоров за чаем в кабинете русского языка, одна из проектанток (истинный колледжут и неслучайный в Проекте человек) с отчаянием сказала, что, с 5 класса изучая историю на уроках, так и не понимает, зачем на самом деле нужно человеку знать историю.
Этот отчаянный вопрос я слышу всё время. Ищу убедительные ответы.
Один из таких ответов (очень важный для нашего Проекта, на мой взгляд) дает Г.П. Щедровицкий – тоже неслучайный для «Проектного колледжа» человек. Все сокращения и шрифтовые вариации в приведенном ниже фрагменте – мои.
С.Г. Тетерина, руководитель проекта «История “Проектного колледжа”».
P.S 2010г.. Предлагаемая выборка была сделана ко 2-ым Колледжским чтениям (2006 г.)


Щедровицкий Г.П. «Я всегда был идеалистом…».
/ Издатели: Г.А. Давыдова, А.А. Пископпель, В.Р. Рокитянский, Л.П. Щедровицкий. – М., 2001. – Стр. 277-305.

Текст, составивший содержание данной книги – по сути дела, воспоминания – был произнесен Г.П. Щедровицким и записан на магнитофон двадцать лет назад.
Живой, наполненный колоритными деталями и яркими, проницательными характеристиками рассказ о своей семье, о школьных и студенческих годах, о друзьях и недругах, о единомышленниках и оппонентах сочетается с размышлениями о своем жизненном пути. В нем мы имеем свидетельство человека о своем времени и о себе, которое позволить кому-то составить, а кому-то уточнить представление о Г.П. Щедровицком как о творческой личности и человеке, искавшем свой ответ на «вечные» вопросы.
В книгу включено около ста фотографий.
Аннотация к книге

29 августа 1981 г.

Итак, я познакомился с Александром Зиновьевым весной 1952 года <…>
<…>
Эта встреча сыграла, конечно, огромную роль в моей жизни и во всем дальнейшем развитии. <…>
<…>
Это был первый случай, когда какой-то другой человек понимал, видел, знал все то, что понимал, видел, знал я. Так мне тогда казалось. Правда, при этом было и одно очень существенное различие. И вот я теперь понимаю, что оно было невероятно значимым для всей последующей истории, но я его отметил тогда же.
Это различие заключалось в том, что Зиновьев все понимал сквозь структуру настоящего. Он был на семь лет старше меня. Учился в ИФЛИ до войны. Служил в армии на дальнем Востоке, потом участвовал в великой Отечественной войне: сначала в танковых частях, потом в авиации, закончил войну летчиком0штурмовиком. Ему было тридцать, мне было двадцать три – нас практически разделяла целая эпоха. Иначе говоря, он был тогда старше меня на самом деле раза в два. И все, что он обсуждал, у него было подкреплено опытом – опытом его собственной жизни.
У меня такого опыта жизни не было. Единственное, на чем я строил свое понимание окружающего, свое мировоззрение и миросозерцание, это знание истории. Историю, как выяснилось, Зиновьев знал плохо. А разговаривать нам было очень интересно, поскольку мы дополняли друг друга.
Я обсуждал все больше в историческом контексте. Причем историю я понимал многопланово, потому что таковыми были мои ранние школьные книжки: скажем, работы Покровского с его большими историческими конструкциями сочетались с такими книгами, как «История ХIХ века» Лависса и Рамбо, книгой очень поверхностной, но дававшей большой конкретный исторический материал. Я в то время уже очень хорошо знал две классические работы Маркса «Классовая борьба во Франции 1840 года» и «Восемнадцатое брюмера» и владел методом многопланового и многослойного исторического анализа. Все то, что развертывалось у нас в стране, и понимал и осознавал сквозь призму этих исторических аналогий.
Зиновьев, наоборот, работал на четком, ясном, глубоком видении самой окружающей жизни. Но при этих двух совершенно разных типах знания был момент – может быть, один из самых значимых для меня тогда моментов – буквально поразивший меня. Дело в том, что у каждого из нас был свой прогноз, и, как выяснилось, они совпали <…>

И в этих прогнозах не было ошибок?

А здесь же не действует понятие неточности, или ошибки, поскольку сам прогноз ведется в таких терминах…<…>
<…>
Такого рода прогнозы и понимание того, что будет происходить, были теснейшим образом связаны с проблемой самоопределения, т.е. я обдумывал это всегда и постоянно с одним вопросом: а что это означает для меня и как я должен вести себя и действовать, чтобы моя жизнь и работа были осмысленными?
И тогда я снова отвечал себе, что определение принципиальных линий остается прежним и что, как бы ни разворачивалась политическая ситуация, область моей работы лежит вне политики – она касается значительно более глубинных механизмов.
И в этом, наверное, и заключается самое большое принципиальное различие между Зиновьевым и мною – и в самооценке, в самопонимании, и в оценке всего того, что происходило. Конечно, на эти мои соображения уже накладывается продуманное за эти тридцать лет, но я фиксирую здесь то, что осознавалось и мыслилось мной, причем очень резко и принципиально, уже тогда.
Наверное, самое главное, что здесь должно быть выделено и что потом непрерывно подтверждалось и развивалось, это то, что я придавал чисто политическим и социально-классовым отношениям второстепенную роль по отношению к традициям и культуре жизни народа. И первую фазу всего этого гигантского социального и социокультурного эксперимента я понимал не в аспекте политических или социально-политических отношений, а прежде всего в аспекте разрушения и ломки всех традиционных форм культуры. И я был твердо убежден, что путь к дальнейшему развитию России и людей России идет прежде всего через восстановление, или воссоздание культуры – новой культуры, ибо я понимал, что восстановление прежней культуры невозможно. Именно тогда, в 1952 году, я сформулировал для себя основной принцип, который определял всю дальнейшую мою жизнь и работу: для того чтобы Россия могла занять свое место в мире, нужно восстановить интеллигенцию России.
<…>
И вот здесь, наверное, требует обсуждения другой очень интересный вопрос, но уже обсуждения с точки зрения сегодняшнего дня. Я думаю, что огромное, принципиальное различие, которое уже тогда было между Зиновьевым и мною, состояло в том, что моя позиция была социально-стратово очень резко определена: если говорить в вульгарных социологических терминах, я был сыном своего класса, класса партийных работников. И не только. У меня было прошлое – прошлое, которым я гордился; причем это было не просто советское прошлое, а прошлое, захватывавшее… ну, по крайней мере три-четыре известных мне поколения. Прошлое и моего отца, и моей матери, которое обязывало меня вести себя определенным образом. Вместе с тем это прошлое, которое я понимал как прошлое русской интеллигенции, создавало для меня очень ясную перспективу будущего.
<…> Я, действительно, до сих пор мыслю себя идеологом интеллигенции, идеологом, если можно так сказать, собственно культурной, культурологической, культуротехнической работы. И в этом смысле моя позиция является сугубо элитарной.
Мне тогда уже, в 1952 году, казались бессмысленными демократические установки русской интеллигенции – установки, которые выражались в слезах по поводу жизни народа, условий его существования, в заботах и стонах о народе. Я тогда уже, в 1952 году, сформулировал принцип, которого придерживаюсь и сейчас. Каждый должен заботиться о себе, в первую очередь о себе как о культурной личности, и в этом состоят его обязанности, его обязательства перед людьми, каждый отвечает за свое личное поведение: не быть подлым, не приспосабливаться к условиям жизни, наоборот, постоянно сохранять непоколебимыми принципы и позицию, бороться за сохранение принципиальности в любой ситуации. В этом и состоит, собственно говоря, социально-стратовая позиция.
Я полагал и полагаю сейчас, что как бы ни менялись социально-политические условия, человек может оставаться интеллигентом, мыслителем. Интеллигент обязан оставаться мыслителем: в этом его социокультурное назначение, его обязанность в обществе. Интеллигент всегда обязан обществу, и его обязанность состоит в том, чтобы понимать, познавать и строить общие образцы. И это было как бы «завещание» и моих родных, и моей страты – я обязан был перед теми, кто погиб, кто был уничтожен, продолжать эту линию.
И потому у меня было совершенно очевидное и ясное будущее. Оно опиралось на видение истории России и истории других стран мира. В этом я черпал поддержку, основания и силы для своей позиции. Я понимал, что история есть естественноисторический процесс, что люди, отдельные люди, так же как и отдельные страты, не вольны в выборе условий существования, они не выбирают ситуацию, а долг человека жить активно, продуктивно и осмысленно в любой ситуации, какой бы она ни сложилась или какой бы она ни получилась.
И поэтому я считал и считаю – я неслучайно ссылался на идеи братьев Стругацких, – что и я, и все мы, т.е. принадлежащие к страте интеллигенции, мы все являемся членами группы «свободного поиска». Иначе говоря, мы живем в условиях огромного социального эксперимента, который проходит в мире, и обязаны выполнять свою функцию, выполнять ее всегда, каждодневно и постоянно, сейчас – в такой же мере, как и тысячу лет назад, и в такой же мере, как через тысячу лет в будущем. И вот эти функции и назначения казались мне тогда вечными. Вечными. Постоянными. Это был инвариант жизни – моей и мне подобных.
И в этом смысле я считаю себя оптимистом, и у меня такое ощущение, что я всегда был оптимистом, поскольку любая ситуация, какой бы страшной она ни казалась и какой бы страшной она на самом деле ни была, воспринималась мною как материал, который надо понять и который надо по возможности ассимилировать. <…>
В силу этой установки я в принципе не мог быть пессимистом и не мог не иметь будущего <…>
Зиновьев же – я это чувствовал и знал уже тогда, а сейчас это стало убеждением, которое все время подтверждается – не имел тогда и не мог иметь такой позиции. У него не было прошлого. Он не мог отнести себя ни к какому классу, ни к какой страте, тем более не мог отнести себя к интеллигенции. <…> Он часто вспоминал деревню. Может быть, если бы не было этих социальных пертурбаций и его семья оставалась в деревне, он, может быть, имел бы эту историю, историю деревни, которая и актуализировалась бы для него затем в разнообразных социокультурных отношениях. Но деревни давно уже не было, а он был студентом ИФЛИ, танкистом, летчиком, прошедшим всю войну, побывавшим в странах Запада. Он уже читал не только Маркса, но и Гегеля, и Беркли, И Юма, и он принадлежал сфере мышления. Но вот лично у него не было никакого прошлого и не было истории, он входил в этот мир впервые. Он входил только через свой очень сложный и богатый опыт жизни.
Я не думаю, что есть еще другие поколения, которым было бы дано так много и так жестоко, как это было дано поколению Зиновьева. Мы можем найти в истории не менее жестокие времена, не менее бессмысленные по всему тому, что происходило на поверхности, но это был пик. Это был пик, когда в плане социального напряжения на протяжения жизни одного поколения собралось... ну буквально все. Поэтому, фактически, история ему была не нужна. То, что он прожил <…> – вот этого всего хватило бы не на одну жизнь. Его индивидуальный опыт был единственным, на что он мог опираться, и его было достаточно, чтобы составить содержание жизни.
<…>
У Зиновьева <…> все зависело от того, насколько он будет прагматически правильно и умело действовать. И он был прав. Его будущее было связано только с его личной судьбой.
Мое будущее носило отчужденный характер, и больше того, я мог рассматривать себя как слугу – слугу определенной социальной страты. я должен был выполнять свою миссию. Бестрепетно, с верой в судьбу, не делая ошибок. Вот что требовалось от меня. Не делая ошибок и оставаясь принципиальным, ибо мы оба, между прочим, очень точно понимали, и это тоже одна из важных тем наших обсуждений, что уцелеть может только принципиальный человек.
Соблюдение раз сформулированных принципов стало для нас аксиомой жизни. И в частности, для меня это было жизненно
Поэтому моя задача состояла в том, чтобы нести свой крест и выполнять свою миссию, не трусить при этом и оставаться принципиальным и острожным, т.е. не позировать, не играть, а быть выполняющим свое дело. <…>

Отправить комментарий

Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
  • Адреса страниц и электронной почты автоматически преобразуются в ссылки.

Подробнее о форматировании

CAPTCHA
Этот вопрос задается для того, чтобы выяснить, являетесь ли Вы человеком или представляете из себя автоматическую спам-рассылку.
Human test by NotCaptcha for Drupal

Поиск

Случайное видео

Юный поэт побойся бога!
Романтик - крылья обожжёшь!
Ты подожди совсем немного
Сам от служенья муз уйдёшь.

Остынет огненное сердце
Погибнут рифмы как тут не пиши.
Замок повиснет сам на дверце
В обители твоей души.

Ты можешь врать кому угодно
Что без романтиков нет жизни на земле.
Так говорить легко, удобно
Но бога ради ты не лги себе!

Оставь удел свой графоманам
Ведь ты пока что не больна!
Не окружай себя туманом
Беги пока бежать вольна!


Шептала муза сидя на постели